Евгения Лютая начала кинокарьеру в начале нулевых с сериала «Семейные  тайны». За 17 лет актриса из Уфы сыграла несколько десятков ролей («Дети Арбата», «Страсти по Чапаю», «Трагедия в бухте Роджерс» и пр.), работала в московских театрах. Почему искусства в кино становится все меньше и чего не хватает современному актерскому мастерству – Евгения Лютая рассказала в интервью RBtoday.

– Почему вы решили стать актрисой?

– В школе я начала задумываться, кем хочу быть. Сначала хотела работать в уголовном розыске, как мой папа. Мне казалось, что это отличная идея, я хотела искать и ловить преступников. Но когда узнала, что в школе милиции надо сдавать математику, мое желание притихло и свернулось. Как раз в это время – лет в 13 – я начала гулять одна и попала в Русский драмтеатр на спектакль «Эквус». Он произвел на меня неизгладимое впечатление, жизнь разделилась на до и после! И я подумала: если на человека так может повлиять искусство, созданное другим человеком, то я тоже хочу быть таким магом и переворачивать сознание людей. Я решила стать актрисой. И как раз актеров уфимского драмтеатра я считаю своими первыми учителями и вспоминаю их с большой любовью.

– И тем не менее все дороги ведут в Москву?

– В 1996 году, когда я училась в 11 классе, Азат Надыргулов набирал в Институт искусств нулевой курс, и я решила рискнуть. Мы учились в первую смену в школе, а во вторую – ходили в институт, где нам преподавали актерское мастерство. Через полгода нас отсеивали – кто пойдет на первый курс, а кто нет. Меня не взяли. И этот отказ стал таким пинком… Меня многое держало в Уфе, я люблю этот город, но когда я получила отказ, решила, что пришло время уехать. А в Москве мне удалось поступить сразу в несколько актерских училищ…

– Почему решили остановиться на Щукинском?

– «Щука» была первой, куда я пошла на прослушивание. Тогда на Арбатской около училища было не протолкнуться из-за абитуриентов, которые хотели стать актерами. После прослушивания у Евгения Дворжецкого я растворилась в общей массе ожидающих. Сижу с опущенной головой, ни на что не надеюсь. И вдруг вижу перед собой громадные ботинки, поднимаю голову: Дворжецкий. Он говорит: «Женя! Меня тоже зовут Женя, я преподаю в «Щуке». Значит так, записывай мой домашний номер телефона, мою жену зовут Нина. Если никуда не получится поступить, я сделаю так, чтобы ты поступила. Потому что ты должна учиться и должна стать актрисой». Это меня так окрылило! Если уж мне это сказал актер такого уровня, то я просто не имею права этого не сделать. Потом я пошла в «Щепку», курс там набирал Виктор Коршунов. В здании к тому моменту уже было пусто, а помощница Коршунова сказала так деликатно: «Мы девочек больше не слушаем, только мальчиков». На что я ей сказала – и сейчас своему напору поражаюсь: «Я из Уфы сюда приехала, чтобы услышать эту фразу?» Она моей наглости удивилась, позвала Коршунова. Он меня прослушал и сказал, что меня берет! Звоню Дворжецкому, рассказываю. Он говорит: «Ну, не знаю, вообще-то «Щука» круче…» Он первым взял надо мной творческое покровительство, и поэтому я все-таки решила остановиться на Щукинском училище.

– Какой была ваша первая роль на телевидении?

– В 2001 году в сериале «Семейные тайны» Елены Цыплаковой.

– Кинокарьеру вы решили делать параллельно с театральной или на чем-то изначально хотели сконцентрироваться?

– На мой взгляд, это неразделимо. После выпуска из «Щуки» меня взял к себе в «Сатирикон» Константин Райкин. Это была моя мечта, но политика этого театра не позволила параллельно работать в кино. Поэтому через полгода мне пришлось уйти – в Москве у меня никого не было, нужно было снимать квартиру, а на зарплату театрального актера, тем более на первых порах, это сделать было очень проблематично. И, конечно, я выбрала съемки, потому что на эти деньги можно было хоть как-то жить. Сейчас я  с большим удовольствием играю на театральной сцене в независимых проектах и с не меньшим интересом снимаюсь в кино. Все зависит от того, какие предложения поступают.

В конце 90-х Юрий Бутусов поставил «В ожидании Годо» с Пореченковым и Трухиным. Я очень удивился, насколько преобразились и раскрылись актеры, мелькавшие по телевизору в ментовских сериалах. Вы свои роли в кино как воспринимаете – есть ли там какое-то пространство для реализации, для выразительной глубины?

– Раньше да, это пространство было, когда решающим звеном в кино был режиссер. Сейчас, к сожалению, искусства как такового в этой сфере почти не осталось. Как и возможности встретиться с режиссером вне съемочной площадки, чтобы поговорить про мысль, про сверхзадачу, придумать образ, соткать его. Сейчас это роскошь, которую могут позволить себе лишь единицы. Недавно, к примеру, я играла одну эпизодическую роль. Режиссер даже не посчитал нужным мне объяснить, что нужно и чего он хочет, ко мне подходил помощник и говорил, мол, оттуда выйдешь, вот это скажешь и туда уйдешь. Что такие люди делают в кино? Почему они ведут искусство в такую глубокую яму? А я ведь еще застала то время, когда в коридоре «Мосфильма» тебя мог поймать ассистент и предложить поговорить с тем или иным режиссером. Так, например, мне удалось познакомиться с Эльдаром Рязановым. Представляете, он посвятил мне час своего времени! А сейчас режиссер даже на съемочной площадке не подойдет, чтобы передать задачу.

– О чем вы разговаривали с Рязановым?

– Обо всем понемножку, обсуждали фильмы. В конце разговора он дал мне распечатку сценария – на, говорит, читай главную роль. К сожалению, больше мне с ним встретиться не удалось, и планы остались планами.

– На что вы ориентируетесь в поиске новых ролей?

– На историю. Вообще, одна из главных проблем в российском кино – отсутствие хороших, качественных историй. Я в тихом ужасе от того, что мы снимаем, и не представляю, кто заказывает все эти сценарии. Но приходится работать с тем, что есть. Часто на съемочной площадке спрашиваю себя: «Что я здесь делаю?» А ведь я пришла сниматься в таком кино, как «Полеты во сне и наяву». Я пришла ради такого кино. Где это все? Поэтому моя точка зрения на происходящее может показаться пессимистичной. Нечасто, но все-таки случаются удачные опыты. Например, когда мне прислали сценарий фильма Филиппа Абрютина «Трагедия в бухте Роджерс», я его прочитала запоем. Очень рада, что мы смогли поработать с этим режиссером. Филипп состоит в правлении Молодежного центра Союза кинематографистов России, так что надеюсь, ему удастся направить наше кино в нужное русло.

– Значит, за молодыми будущее?

– Думаю, да. Если не они, то кто?

Вы сказали, что искусства в кино осталось очень мало. Проблема только в сценариях?

– На мой взгляд, общий уровень очень низкий, на всех этапах кинопроизводства. Перед съемками меня могут гримировать, не зная, какую роль я исполняю. Причем если предложить все сделать самой, то можно прослыть скандалисткой. Раньше был кропотливый процесс создания актерского образа, сейчас этого практически нет. Что касается сценариев, то на съемочной площадке львиная доля времени тратится на то, что мы просто переписываем текст, порой вплоть до изменения сюжета. К счастью, еще есть адекватные режиссеры, которые отказываются снимать те или иные эпизоды, чтобы не позориться.

Как считаете, почему эта ситуация в целом не меняется?

– В первую очередь, из-за недостатка образования. В свое время мы учились четыре года – непросто, тяжело, целиком погружаясь в процесс. Сейчас есть «курсы», на которых можно за некоторую плату стать режиссером, актером, художником – за несколько месяцев. Кем хочешь. И это видно по качеству наших сериалов. Когда я читаю очередной сценарий, у меня такое ощущение, что у героев просто меняют имена, все прочее остается примерно одинаковым. Конечно, легко сказать, что мы в застое. Когда он закончится – я не знаю. Вся надежда на кадры из регионов, потому что они еще не испорчены всеми этими шаблонами.

– Может ли актер со своих позиций реанимировать современное отечественное кино, сделать его более живым, любимым?

– Пытаться необходимо, но нужно понимать, что получается это далеко не всегда. Вот ты подходишь к режиссеру и говоришь, что лучше переснять эту сцену, потому что там ничего не произошло, и сцена, по сути, не нужна. И режиссер согласен, и команда вроде подтягивается, но подходит продюсер и говорит: «Ребят, до конца смены час, давайте быстрее, у нас еще три сцены». Сейчас эпоха продюсерского кино: всех волнуют деньги, а не творческие муки. Деньги, деньги, деньги – а где искусство?

Вы не боитесь потерять творческую жилку, берясь за очередную проходную работу?

– Боюсь. И в чем-то, безусловно, теряю. Но это моя работа – а я не могу не ходить на работу. В противном случае мне нужно позвонить всем своим агентам и сказать, что я больше не хочу быть актрисой. Но это профессия, в которую я пришла по любви, и я все-таки хотела бы в ней остаться.

Что смотрите, чтобы оставаться на волне современной киноиндустрии?

– Как только пытаюсь что-то посмотреть из нашего кино, сразу наступает разочарование. Из последнего зарубежного понравился фильм «Три билборда». У нас почти нет такого кино, где актер создавал бы новый образ, чтобы можно было сказать: в этом фильме он совсем другой! У нас же большинство актеров кочуют из фильма в фильм в одинаковых амплуа и играют примерно одно и то же, разве что кому-то приклеивают бороду или парик. Но взрывы и техничные съемки не трогают людей. А я бы хотела увидеть то, что тронет душу. Это сейчас большая редкость. Наверное, я просто живу не в свой век.

Оставьте отзыв

Please enter your comment!
Пожалуйста, введите здесь свое имя