Новый сезон в Русском драматическом театре открылся премьерой по повести Ивана Тургенева «После смерти (Клара Милич)». Режиссер Артем Устинов поставил на камерной сцене спектакль, вынеся в название лишь имя героини. В новой интерпретации постановка получила больше сходства с кинохоррором, чем с классикой родом из XIX века.

Яша – типичный представитель замкнутой молодежи. Ему 25 лет, он живет «со своей теткой, старой девицей» Платонидой Ивановной, а любому обществу (чаще всего это его единственный приятель Федя) он предпочитает уединение и занятие фотографией. Вдобавок он всерьез увлекается псевдофилософской демагогией, мистическими подтекстами и прочей абстрактной шушерой, которую с таким удовольствием культивируют безработные всех возрастов. Поддавшись на уговоры приятеля, герой оказывается на выступлении некой знойной артистки Клары Милич. Ему кажется, что во время концерта она не отрывает от него своих угольных глаз, а потом получает записку с просьбой о встрече. Неожиданно для себя Яша связывает свою судьбу с роковой незнакомкой, невольно обрастая мечтами о любви, которые приводят его в такие дали, где не всякий смертный способен оказаться.

«Клара Милич» в постановке Устинова – очень кинематографичная история, больше похожая на хоррор. Традиционно у этой медали две стороны. Как и у современных триллеров, в «Кларе» упор идет на визуальную часть. В итоге в зрительный зал успешно лезут мягкие волны густого ужаса, ощущение сверлящих взглядов из обволакивающей темноты заставляет сердце биться чаще. Авторы лаконично и элегантно обыгрывают мир реальный и потусторонний через свет и цвет: в определенные периоды теплые лампочки мигают под потолком, на полу из черного крупного песка слепят звездочки холодных ламп. Но, как это часто бывает в историях подобного жанра, погружение происходит не за счет тонкостей актерской игры, а за счет визуальных ухищрений. В результате эмоциональная гамма актеров скупа и предлагает предельно малое количество оттенков, а что-либо, выходящее за пределы спокойного разговора, чаще всего подается примерно одинаково – либо тревожным криком, либо лихорадочной скороговоркой.

Использованный в афише глитч-арт, который ставит во главу своей эстетики цифровые и аналоговые помехи, выходит за границы машинного кода и заставляет сомневаться уже в значении человеческой единицы – возможно, ошибка где-то в ней: там, где стоит 1, должно быть 0 (или наоборот). Расслоение визуальное органично разрезает само повествование: две точки зрения на историю – из мира реального и мира ирреального – в какой-то момент становятся равноправными и движутся параллельно. Так, с одной стороны, это трагическая история любви, с другой – если выйти за рамки привычных человеческих ценностей – просто история любви. В последнем случае «Клара Милич» фактически становится прототипом для стихотворения Высоцкого «Здесь лапы у елей дрожат на весу», в котором жизнь после смерти – там, «где найти невозможно» – становится для лирического героя и его возлюбленной последним и абсолютным пристанищем для взаимного чувства.

Дуализм неожиданно начинает просвечивать даже в тете главного героя – Платониде Ивановне. При определенном ракурсе все в этой истории может происходить в рамках восстания молодого человека против тоталитаризма условного «родителя» – отсюда и юношеский инфантилизм (в 25 лет-то) в разговорах между Платошей и Яшей, и неизменные попытки тети вытащить героя из фантазий в мир бесплодной реальности. Но при этом в самом имени старой девы, производном от имени знаменитого философа, заложена ключевая идея повести: по Платону, душа бессмертна и способна существовать вне тела.

Видимо, не желая снижать скорость повествования, авторы срезают некоторые сюжетные углы. Например, цитирование пушкинского «Евгения Онегина» во время первой встречи Яши и Клары исчезает из контекста в угоду яркому, но, в общем-то, бесполезному приему из какого-нибудь фильма про экзорцистов. Сюжетная линия тургеневской повести, по сути, отзеркаливает пушкинскую поэму (и в определенной степени предлагает иной финал привычного сюжета) и без этого отражения теряет объем и некоторый литературный рельеф.

В целом же скоростной спектакль (он идет около часа) дает вполне удачный старт новому сезону в Русском драматическом театре. В конце концов, в XXI веке, где публика с завидным упорством ждет нормальных экранизаций Стивена Кинга, чертовски любопытно наблюдать попытку апперкота – не самую сильную, но изобретательную – откуда ты меньше всего ждешь.

Фото: Владимир Ковальчук.

Оставьте отзыв

Please enter your comment!
Пожалуйста, введите здесь свое имя