Повесть уфимского писателя Игоря Савельева «Ложь Гамлета» заняла второе место в конкурсе российской литературной премии «Лицей» им. А.С. Пушкина. Игорь рассказал RBtoday, почему в Уфе такая тихая литературная жизнь, о чем говорит ситуация с арестом Кирилла Серебренникова и как развивается цензура в отечественной культуре.

– 1 июля тебе исполняется 35 лет, формально ты перестанешь считаться «молодым писателем». Кажется, одна из первых статей о тебе как о литераторе называлась «Собиратель авансов». Все ли авансы ты оправдал?

– Я не доволен прошедшими десятью годами. С учетом моих стартовых позиций можно было сделать гораздо больше и по-другому.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что в 22 года меня начал печатать журнал «Новый мир». Мне были открыты возможности даже большие, чем теперь, поскольку редакции относились к моим текстам с бо̀льшим энтузиазмом. В свое время их публиковали охотнее, поскольку я был начинающим автором, а журналам, премиям интересно работать с перспективной молодежью, периодически раскручивая новые имена. В этом смысле, наверное, надо было действовать активнее. Были разные траектории развития, и я не считаю, что та, которая вышла у меня, – самая удачная. Есть немало примеров, когда молодые авторы, стартовав в то же время и в таких же условиях, в силу одаренности и упорства добивались гораздо большего.

– Например? Захар Прилепин?

– С Захаром, кстати, мы дебютировали почти одновременно – в 2004 году, но он человек другого поколения, в том числе и литературного. Не знаю, кем он сейчас больше себя ощущает: писателем или общественным лидером. Но с точки зрения Захара Прилепина, он именно там, где хотел оказаться. Кто-то из критиков написал: Прилепин хочет, чтобы его убили – стать эдаким Че Геварой – возможно, все еще впереди. Тем не менее в литературном смысле он, конечно, сделал гораздо больше, чем я.

Сейчас литература оказалась на вторых и даже третьих ролях. На первом плане что угодно, в том числе и популярные посты из соцсетей, изданные под яркой обложкой. Писателям, чтобы вернуть литературе былое величие, нужно бежать за прогрессом – танцевать на столе, стримить это в youtube и т.д.?  

– Я к этому очень спокойно отношусь, потому что это больше относится к индустрии книжного рынка и пиару писателей. Действительно, многие занимаются плясками на столе – эти инициативы часто исходят от издателей или от самих авторов. Это часть рекламы, не более того. Что касается «сетературы», разговоры о том, что литература уйдет в Интернет, сольется с блогами в нечто совершенно новое, были популярны лет 10 назад и ничем, по большому счету, не кончились. Кто-то – не помню, к сожалению, кто – писал об этом симбиозе, что в определенный момент наличие изданной книги стало непременным атрибутом эдакого джентльменского набора публичных персон вроде Бузовой и Собчак. В этом смысле скорее литературные премии сохранили вес для статуса писателя, потому что наличие книги не говорит, что ее автор – писатель, это может быть просто одна из сторон его аватара.

Но при этом и сама аудитория как будто бы деградирует, предпочитая иным писателям эпатажных блогеров.

– Это глобальный процесс изменения способа восприятия информации. Те, кому сегодня 15 лет, никогда не будут читать так, как читали мы в свое время. Но при этом они обладают другими важными навыками. Это совершенно нормально, что каждые 30-50 лет все становится по-другому. Я не испытываю по этому поводу никаких угрызений. Не хочу, чтобы меня массово читали. Я вообще очень абстрактно рассуждаю о чтении, поскольку и сам читаю мало, к сожалению.

А чем ты объяснишь столь тихое движение литературного процесса в Башкирии? Чего не хватает нам по сравнению с другими регионами, например, с тем же Екатеринбургом?

– Сравнивать Уфу с Екатеринбургом не корректно: это все-таки столичный город, на уровне Москвы и Петербурга со своей логикой развития литературы. В Уфе современная литературная жизнь всегда была такой негромкой. Да, в разное время случались вспышки – например, одно время на пике была молодая уфимская поэзия. Что же касается «разгула» молодых прозаиков, то его, к сожалению, не случилось. Это объясняется биологическими законами, механизмов которых никто на самом деле не знает. В некоторой степени это связано и с тем, что у нас нет подходящих площадок для развития прозы, нет нормального издательства. Впрочем, как и в большинстве регионов.

А как же издательства «Китап», «Вагант»?

– «Вагант» закрылся и довольно давно. Это, между прочим, был проект, который сильно повлиял в свое время на уфимскую литературу, как раз с ним был связан расцвет молодой поэзии и отчасти прозы лет 7-8 назад. «Бельские просторы» как литературный журнал делает очень много, но это не совсем удачное место для крупной прозы, скорее, это заповедник для небольших жанровых форм – рассказов и т.д. «Китап» – по своим эстетическим ориентирам абсолютно советское учреждение, к тому же, оно работает, в основном, с башкирской литературой.

Союз писателей Башкирии?

– Там есть объединение русских писателей, которое достаточно активно – как раз в связи с деятельностью редакции «Бельских просторов». В самом Союзе, мне кажется, не происходит почти ничего. Но подчеркну – я не специалист по башкирской литературе, а это главный профиль республиканского Союза писателей, поэтому утверждать наверняка не берусь.

Когда в тебе заговорит учительская жилка и ты откроешь свой кружок, как Айдар Хусаинов?

– Не думаю, что Хусаинов – учитель. И, надеюсь, такого кружка я не открою никогда. Если серьезно, не знаю, чему мог бы научить молодежь, учитывая, что прорывов в темах и эстетике, которые были бы значимы как пример для других, я не совершал. Я не причисляю себя к числу литераторов, которые имеют потенции чему-то учить. Я бы сам не отказался чему-то поучиться, если бы было время и сам я был бы помладше.

Об этом вопросе обычно забывают, поскольку считают слишком очевидным в разговоре с писателями: зачем ты пишешь, что ищешь, берясь за очередное произведение?

– Наверное, это желание рассказать кому-то еще, что я переживаю, что я чувствую. По-моему, это совершенно логичная система существования, когда так формируется выхлоп от того, что я живу и о чем-то думаю. В этом смысле мне тяжело представить логику людей, которые ничего не пишут: мне не очень понятно, как они существуют, что с ними происходит, когда у них в голове появляется мысль, куда она потом девается.

В какой степени новый текст – это эксперимент и попытка в процессе написания обнаружить что-то новое и в какой – возможность сохранить речь, случай, настроение?

– Больше второе. Недолгое время я страдал аэрофобией, при этом мне приходилось довольно часто летать. Я подумал, что было бы неплохо иметь гарантии, что самолет не упадет, и это наверняка как-то сказывалось бы на цене билета. И из этого родился сюжет книги «Терешкова летит на Марс». Когда я начинал ее писать, то уже представлял весь сюжет. Более того, я обычно довольно детально записываю весь текст будущего произведения в виде конспекта. По объему он может равняться финальному тексту, особенно если речь идет о рассказе или небольшой повести. У меня есть рассказы, которые пока существуют только в виде таких конспектов. Спустя несколько лет я могу по ним написать само произведение, почти не дорабатывая, просто отредактировав  конспект.

В твоей новой повести «Ложь Гамлета» есть очень толстые намеки на конкретные персоналии. Телеканалы «Файл» и «Лайф», Баграмянц и Габрелянов, аллюзии на арест Серебренникова. Ты специально сделал это настолько прозрачным?

– Не вижу смысла это скрывать. Более того, мне гораздо проще писать, вплетая в сюжет реально существующих людей. По этому поводу редакторы много раз били меня по рукам. Например, в случае с Терешковой юристы издательства изучали вопрос, можно ли использовать ее имя в романе, я думал над вариантом названия вроде «Героиня летит на Марс». «ZЕВС» тоже был по-своему рискованным: действие там происходит в реально существующей корпорации «Туполев», которую я придумал от начала до конца, хоть и консультировался с людьми, которые имеют к ней отношение. Когда у «Эксмо» появлялись претензии по поводу некоторых публичных людей в других моих романах, мы их просто убирали, потому что по ним была установка – нельзя. Что касается «Лжи Гамлета», я понимал, что назвать Габрелянова Габреляновым будет сложно, поэтому я формально переделал некоторые имена и названия. Конечно, мне комфортнее было бы сочинять небылицы про реальных людей, не оглядываясь на то, что от них может прилететь. У меня есть сюжеты, связанные с жившими или живущими людьми, но думаю, что у меня могут возникнуть сложности с ними или с их наследниками. Это обратная сторона всех байопиков. Драматург Ярослава Пулинович рассказывала, когда мы встречались во время ее недавнего визита в Уфу, про спектакль «Башлачев. Свердловск-Ленинград и назад», который поставили в екатеринбургском Центре современной драматургии, но из-за проблем с авторскими правами и наследниками Башлачева он был снят, в том числе и с конкурса «Золотой маски».

– Официально цензуры в России не существует, но при этом сформировался круг тем, разговор на которые может повлечь за собой неблагоприятные последствия. Появление этих флажков, за которые лучше не соваться, как-то повлияло на современный литературный процесс?

– О цензуре в кино и театре можно говорить много, а цензура в современной литературе – довольно малоизвестная вещь. Она пока работает в довольно мягкой форме и касается чаще всего возрастной маркировки. В частности, издательства предпочитают все закатывать в «18+», а книжные магазины боятся ставить романы для подростков на полки для подростков. Напрямую литературу, как кино и театр, пока не трогают, но это вопрос нескольких лет. Пока претензии не связаны с идеологическими вопросами и политикой, только с конкретными маркерами вроде «пропаганды гомосексуализма» и наркотиков.

– Почему быстрее всех пострадал театр?

– Потому что брал деньги. В части книгоиздания литература никак не связана с государственным финансированием, в отличие от кино и театра. Это ползучий процесс, развивающийся, поэтому вполне естественно, что сначала ударило по секторам, где было госфинансирование, а потом распространилось на независимые театры. Яркий пример – Театр.doc, который никогда не брал денег у государства, но подвергся тем же формам цензуры.

Соцсети регулярно бурлят по поводу дела Серебренникова и последний месяц – дела Сенцова. На твой взгляд, этот информационный шторм имеет смысл?

– Их истории не похожи друг на друга. Дело Сенцова – показательная порка для активистов майдана, которые оказались в Крыму в момент присоединения к России. Постфактум выяснилось, что Сенцов – кинорежиссер, хотя до этого в киномире он не был так широко известен. То есть он случайно оказался режиссером, будучи жертвой политических репрессий. Серебренников пострадал именно потому, что он режиссер, но тоже не объективно. Его преследование больше похоже на чью-то личную месть, поскольку не имеет каких-то рациональных объяснений, и, по слухам, я примерно понимаю, на чью.

И тут уже вопрос, поднялась бы такая волна, если бы Сенцов не был режиссером?

– Думаю, киномир вряд ли в ней бы участвовал. Мне кажется, поэтому кампания в поддержку Сенцова не такая внятная, как в случае с Серебренниковым, поскольку многие просто не знают, кто это.

Что прецедент с Серебренниковым говорит о российской власти?

– Пока понятно, что любая публичная поддержка Серебренникова не оказывает на власть действия или даже встречает противодействие. На всех фестивалях говорят про него, он участвует в конкурсе Канн в качестве пустого кресла, известные по всему миру актеры и режиссеры выступают в его поддержку, но ситуация не меняется. Очевидно, если бы власть была озабочена проблемой сохранения имиджа в этой истории, она бы предприняла попытки прийти к какому-то компромиссу. Если она поступает таким образом, значит она наоборот – провоцирует.

Как думаешь, чем это закончится?

– Не знаю. История пока не имеет прецедентов – она сама больше похожа на прецедент. Она может закончиться как угодно, но очевидно, что если бы Серебренникова хотели выпустить, это уже произошло бы.

– Важно ли в наше время быть автором с активной гражданской позицией?

– Каждый решает для себя. У меня достаточно активная гражданская позиция, и я рад, что литература – это та сфера, которая помогает мне ее выражать как раз в силу ее относительной независимости от центров силы. Кинематографисты в этом плане находятся в менее свободном положении, учитывая, что они зависимы от госфинансирования. Многие литераторы тоже занимают активную позицию, хотя литпроцесс по своему составу гораздо консервативней, чем киносообщество.

Тебя не пугает, что активное выражение своей позиции, не совпадающей с линией правящей партии, может аукнуться?

– У меня есть возможность участвовать в митингах и говорить об этом открыто. При этом я понимаю, что многие по тем или иным причинам не могут себе этого позволить. С одной стороны, есть участники митингов, которые не высказываются публично, не имея большой аудитории, с другой стороны, есть публичные люди, которые повязаны взаимоотношениями с государством и не могут говорить свободно. Для меня важно, что я, находясь где-то в серединке, могу свободно говорить. Мне важно дать понять, что выражение мыслей против сложившейся ситуации – это не маргинально, что не обязательно ходить на митинги с закрытыми лицами, как многие делают на митингах Навального, учитывая, что их демонстративно ходят и снимают камерами ФСБ и полиция. Что касается опасений, я не очень понимаю, что может произойти. Какие-то официальные репрессии по закону больше связаны с организацией митингов, а не участием в них. Во всяком случае, пока. По другим линиям мне ничего не могут сделать. В «Китапе» я не издаюсь, чтобы мне там перекрыли воздух. Гранты главы РБ не получаю. Поэтому я радуюсь жизни и делаю, что хочу.

И последний вопрос. Обратил внимание, что периодически у тебя в постах и книгах мелькают отсылки к советской эпохе застоя. Это случайность?

– Думаю, это просто связано с тем, что я люблю историю. Наверное, я бы стал историком, если бы это не было профессией, повернутой в прошлое. Наше время не похоже на время брежневское, многое выглядит иначе и все гораздо более непредсказуемо.

Фото: Наталия Романова


Игорь Савельев родился 1 июля 1983 года в Уфе. Окончил филологический факультет Башкирского государственного университета и аспирантуру кафедры русской литературы и фольклора. Журналист, член Союза писателей Республики Башкортостан, Союза писателей Москвы, лауреат молодежной премии имени Ш. Бабича.

С 2004 года публикуется как критик и прозаик в журналах «Новый мир», «Знамя», «Литературная учеба», «Урал», «Бельские просторы», «Волга», «Искусство кино», «Вопросы литературы», «Сноб». Проза Игоря Савельева переведена на французский, английский, немецкий, китайский, испанский и итальянский языки. В 2015-2016 годах издательство «Эксмо» выпустило серию «Проза отчаянного поколения. Игорь Савельев» из четырех книг.

«Ложь Гамлета» – повесть о тележурналисте, который ведет заказное «расследование» против модного театрального режиссера, попавшего в опалу у властей. Повесть опубликована в июньском номере литературного журнала «Октябрь». Также ее можно прочитать по ссылке https://godliteratury.ru/projects/igor-savelev-ufa-lozh-gamleta.


 

Оставьте отзыв

Please enter your comment!
Пожалуйста, введите здесь свое имя