В августе прошлого года в Башкирии после двухлетнего перерыва возобновило работу региональное отделение Комитета против пыток. Его руководитель Евгений Литвинов рассказал о том, на кого чаще жалуются жители Башкирии, почему практически нет жалоб из Уфы и почему вообще сотрудники правоохранительных органов применяют пытки.

СКРИП И ШЕРОХОВАТОСТИ СПРАВЕДЛИВОСТИ

– Евгений, уже практически год, как Комитет возобновил работу в Башкирии. Чем была вызвана эта необходимость и продолжите ли работать в регионе?

– Изначально мы не планировали открывать здесь отделение. Было несколько дел, которые мы вели, поэтому в мае прошлого года я приехал сюда, чтобы их сопровождать. Позже выяснилось, что все-таки наша работа здесь нужна. Уже к августу-сентябрю было принято решение открывать офис и возобновлять работу, которую мы, конечно, продолжим. Год – это маленький срок для того, чтобы дать ясную картину в сфере нашей работы.

– Как в целом складывается ситуация с пытками в Башкирии? Стали ли к вам чаще обращаться?

– Я бы не сказал, что есть какой-то вал обращений. Как правило, обращения приходят по одному, по два в месяц. Какой-то системы пока не вижу. Разве что жалуются в основном на действия сотрудников полиции. В этом большая разница с работой в Оренбургской области, откуда я приехал. Там в основном жалуются на действия сотрудников ФСИН.

– Сколько дел у вас сейчас в производстве? Есть ли уже какие-то итоги?

– Из тех дел, о которых уже писали СМИ и по которым мы уверены в нарушении сотрудниками прав человека, могу назвать пять дел, по некоторым уже есть приговоры. А так, конечно, у нас есть в производстве еще несколько дел, но по ним пока проводится общественное расследование. Самое громкое дело – это, конечно, дело Венера Мардамшина из Нефтекамска. В ноябре прошлого года в нефтекамский городской суд было передано дело по обвинению бывшего начальника отдела уголовного розыска ОМВД РФ по Нефтекамску Ильвира Сагитова и его подчиненного, оперуполномоченного Радима Хайруллина. Их обвиняли в избиении и пытках Венера. В июне этого года суд их сенсационно оправдал. Честно говоря, мы изначально не питали иллюзий и не надеялись на обвинительный приговор.

– Почему?

– Во время процесса были некоторые тревожные сигналы. Трижды заявлялись ходатайства об отводе судьи: дважды со стороны прокуратуры, один раз – с нашей. Основания были разные, но так или иначе они перекликались с тем, что суд рассматривает дело необъективно. Однако все три раза получили отказ.

– Планируете оспаривать приговор?

– Да, конечно. Предположительно уже в августе мы встретимся в Верховном суде Башкирии. С приговором мы не согласны, ведь было множество доказательств вины сотрудников полиции. К тому же с нами согласна прокуратура, которая просила обвинительный приговор: для Ильвира Сагитова – 6 лет лишения свободы, а для Радима Хайруллина – 4,5 года.

– Какую стратегию защиты выбрали для себя сотрудники полиции?

– Схема защиты была следующая: «нас там не было, никто его не задерживал, никто из сотрудников с ним не сталкивался». Задержание произошло в День полиции. Они утверждали, что в этот день у них был концерт, после которого один поехал домой, а второй – в гости к другу. Откуда у Венера такие телесные повреждения, среди которых есть электрометки, суду, наверное, было не так важно.

– У Комитета есть опыт работы и в Европейском суде по правам человека. Если Верховный суд встанет на их сторону, будете обращаться в ЕСПЧ?

– Несомненно, дело может дойти до Европейского суда по правам человека. Но надо понимать, что для нас не является приоритетной составляющей довести любое дело до ЕСПЧ. Для нас важно вынесение приговора именно на национальном уровне.

– Почему?

– Приговор на национальном уровне свидетельствует о том, что со скрипом и шероховатостями, но все-таки справедливости добиться можно. Нам важно оздоровить ситуацию изнутри, к тому же жалобы в ЕСПЧ порой могут рассматриваться до 10 лет и больше.

– Можете назвать дело, решение по которому вы могли бы оценить как положительное?

– Да, в феврале этого года был вынесен приговор по делу о пытках нашего заявителя Дениса Юмагулова. В мае 2016 года двое сотрудников полиции задержали его по подозрению в краже и заставили написать явку с повинной, он согласился с этим обвинением. Тогда полицейские предложили ему взять на себя еще две кражи, но он отказался, после чего его стали избивать. В итоге у Дениса была разорвана селезенка. Честно говоря, если бы не эта тяжелая травма, никто бы и никогда, скорее всего, не узнал или не доказал бы, что его избили. После избиения его поместили в камеру для административно задержанных, где у него начал болеть и разбухать живот. Ему немедленно потребовалась врачебная помощь, его госпитализировали, сделали операцию и селезенку удалили. В конце прошлого года после ознакомления с материалами дела сотрудник полиции Ильмир Амирханов решил признать свою вину. Дело рассматривалось в особом порядке. Его приговорили к 4 годам лишения свободы условно. Он извинился перед потерпевшим, перед его родителями и частично компенсировал нанесенный вред здоровью – выплатил 300 тыс. руб.

– Не сказать, что сумма сопоставимая…

– Не самая большая сумма, мягко говоря, за тяжкий вред здоровью, но если потерпевшего она устраивает, мы его поддерживаем. В целом, на мой взгляд, это дело разрешилось положительно. С нашей стороны – общественный интерес защищен, виновное лицо понесло наказание, права потерпевшего защищены.

Денису Юмагулову после встречи с полицейскими удалили селезёнку. Обвиняемый сотрудник МВД признал свою вину и был приговорён к четырём годам лишения свободы условно.

«ПАРА УДАРОВ ПО ПЕЧЕНИ» И ПРИЗНАНИЕ В КАРМАНЕ

– По статистике, сколько подобных дел доходит до суда и оканчивается обвинительным приговором?

– Если говорить о нашей работе по Башкирии, она только начата. Есть только один приговор, который вступил в силу, – это дело о селезенке. По делу Венера Мардамшина приговор в законную силу пока не вступил. Надеюсь, что в таком виде и не вступит. На данный момент о перспективе других дел пока сказать не могу. По двум делам уже были вынесены постановления о прекращении уголовного дела, одно из которых мы уже успешно обжаловали.

– По сравнению с другими регионами России, насколько часто пытают в Башкирии?

– Есть регионы, где в целом неплохо рассматривают жалобы на пытки. Есть регионы, где статистика пыток меньше, чем в остальных, есть регионы, где человек действительно может сам добиться справедливости. Бывает и так, что в отдельно взятом регионе ситуация обстоит не очень хорошо, но со временем улучшается. Например, в Марий Эл у нас было с середины нулевых отделение, но год назад его закрыли. Можно сказать, что пытки мы там победили: изменился подход к работе сотрудников, в голове у начальства что-то изменилось. Те сотрудники, которые этим злоупотребляли, сейчас либо в местах не столь отдаленных, либо на пенсии.

В Башкирии ситуация хуже, поэтому здесь мы работать будем. Кстати, регионы еще можно дифференцировать по жалобам на те или иные правоохранительные органы: в Оренбурге, например, лидирующие позиции занимает ФСИН, в Москве в последнее время стали чаще появляться жалобы на ФСБ, хотя такие жалобы вообще редкость. В Башкирии – на полицию. В целом по стране, по моим наблюдениям, тренд на пытки, увы, возвращается. Свежие случаи, которые мы видим в СМИ, тому яркое подтверждение.

– Если говорить о способах пыток, какие самые распространенные в Башкирии?

– В республике, как правило, чаще всего пытают электрошокерами. Также надевают на голову пакеты и душат или просто избивают по тем участкам тела, где не появляются синяки. На Денисе Юмагулове, например, несмотря на то, что его избивали часами, из телесных повреждений были пара синяков и, собственно, тот самый разрыв селезенки.

– Где чаще всего пытают?

– Как правило, в отделе полиции. Это удобно, эффективно, нет свидетелей. Человек теряет почву из-под ног, находясь в незнакомом месте: психологически он довольно быстро ломается. Дальше – у кого какие методы. От потерпевших доводилось слышать, что кто-то из сотрудников перед пытками говорит, что у него за три часа человек «колется», кто-то говорит, что «у меня под утро уже все готовы». Пытки в полиции, да и в той же ФСИН – это практически систематизированный и официальный вид воздействия. Просто он передается из уст в уста, а не в нормативных документах. Порой просто удивляешься некоторым видам пыток и столь обыденному к ним отношению у сотрудников в некоторых делах.

– Откуда чаще поступают обращения: из Уфы или из районов?

– Из Уфы обращений практически нет. В основном из районов республики.

Почему? В Уфе все идеально?

– Не уверен. Почему так сложилось, не знаю. С позитивными выводами относительно Уфы спешить не буду, потому что порой какие-то случаи полицейского насилия все же всплывают в СМИ, но пострадавшие в итоге к нам не обращаются.

– Может, в Уфе просто «чисто» работают?

– Не исключено, что имеет место и некий интеллектуальный момент. Сотрудник, который со второго удара рвет человеку селезенку, либо просто не знает, как это делается, либо плохо умеет. В наше время популярны разные виды пыток: можно бить справочником, через подушку в определенные места и с определенной степенью воздействия, никаких «телесников» не будет. Человек, перенесший такую пытку, это понимает и не обращается. Поэтому мы работаем с теми случаями, где сотрудники уже явно заступили за определенную линию.

– Как часто люди после перенесенных пыток готовы взять на себя вину?

– Чаще всего. Если ты не сознался сразу, с тобой будут работать полчаса, снова не сознаешься – еще больше, на утро, как правило, все сознаются. В случае с Венером Мардамшиным вообще получилось иначе: как он пояснил, его пытали практически целый день, и в итоге он уже согласился написать явку с повинной, ему дали листок и ручку, но он просто не смог ничего написать, так как у него руки не двигались.

– Почему полицейские пытают?

– Это обусловлено несколькими фактами. Один из них – палочная система: есть раскрываемость – молодец, нет раскрываемости – плохо работаешь. На самом деле, в оперативной работе есть методы, которые позволяют раскрыть практически любое преступление, но здесь есть важный нюанс – время. Допустим, сотрудник может раскрыть кражу, но для этого ему понадобятся год-полтора. И есть другой вариант: можно предполагаемого подозреваемого или вообще человека, который никакого отношения к делу не имеет, прикрепить к этому событию. Не хочет – пару ударов по печени и захочет.

Причина пыток – «палочная система: есть раскрываемость – молодец, нет раскрываемости – плохо работаешь.». Фото: tengrinews.kz

– Как вы считаете, можно ли как-то изменить систему?

– Система никогда не поменяется под влиянием хороших слов или рекомендательных указаний свыше. Пока лучший способ – это штраф.  Так, по одному приговору компенсация – 300 тыс. руб., по другому – 500 тыс. руб., по третьему – 1 млн руб. и т.д. В итоге где-то сверху понимают, что им не выгодно пытать людей, слишком много в это вкладываются: какой-то участковый избил человека за то, что тот коробок спичек украл, а им теперь платить за это…..

Примерно так со временем пытки незаметно и исчезают в повседневной работе сотрудников. Так было в Марий Эл, так было до недавнего времени в Оренбургской области. Насколько мне известно, в прошлом году там случилось резонансное преступление, которое повлекло самые откровенные пытки нескольких предполагаемых подозреваемых.

ИГРЫ В ИМИТАЦИЮ

– Как организована у вас работа: человек, которого пытали, сначала должен обратиться к вам или в полицию?

– Сказать, что человек приходит к нам до того, как обратился в правоохранительные органы или после, однозначно нельзя. Обычно люди приходят сразу, как только узнают о нашем существовании. Бывает, что обращаются с серьезными фактами, но с момента события прошло очень много времени – 5–6 лет, здесь мы уже ничего не можем сделать.

Когда к нам обращается заявитель, мы всегда обговариваем правила проведения общественного расследования, правила работы с нами. Для нас важно, чтобы человек шел с нами до конца, чтобы он был готов к освещению его дела в СМИ. Информационное сопровождение – один из самых важных инструментов. Если дело нигде никак не срезонирует, его очень легко замолчать, заволокитить и прекратить в конечном итоге. Если человек согласен, мы проводим его опрос. Возможно, он говорит неправду, а, может, что-то скрывает или преувеличивает – все это мы досконально стараемся проверить на этапе опроса. Если принимаем решение начать общественное расследование, проводим опрос свидетелей, пытаемся получить записи с видеокамер и т.д. В общем, нам нужно для начала самим себе нарисовать картину, чтобы в конечном итоге убедить следователя в перспективе этого дела.

– Как следователи относятся к вам?

– Нас по-разному воспринимают. В зависимости от того, какая сложилась позиция по тому или иному делу. Допустим, у следователя на столе лежит дело, которое он сам хочет довести до суда, прокуратура его подгоняет, да и в целом дело перспективное, тогда проблем никаких нет. Но бывают и другие ситуации: сотрудники полиции, которые фигурируют в уголовном деле, – либо друзья, либо хорошие знакомые следователя, ведущего дело. Тогда следователь может имитировать расследование уголовного дела, и обычные люди этого никогда не увидят. Например, следователю поступило сообщение о пытках, и ему в течение трех дней с момента события надо забрать записи с камер видеонаблюдения, но он может специально про это «забыть». Проходит месяц, он направляет в отдел полиции запрос, но ему отвечают, что время уже прошло и никаких записей нет. Все чисто, доказательств нет.

– Есть смысл ходатайствовать о замене следователя?

– Это все зависит от конкретной обстановки. Бывает, что следователь нам сам ясно дает понять, что «наверху не хотят, а мне без разницы, мне скажут направлять дело в суд, тогда без проблем доведу его до конца». Иногда, наоборот, наверху очень даже хотят, а следователь с фигурантом хорошие товарищи. Некоторые в таких случаях ищут возможность куда-нибудь перевестись, чтобы избежать конфликта интересов. Другие, наоборот, лезут в эту клоаку и пытаются усидеть на двух стульях. Есть следователи, которые изначально к нам враждебно относятся, говоря нам: «Вот вы сотрудников сажаете, поэтому с вами вообще никаких дел вести не хочу». А есть и такие, которые, наоборот, проникаются нашей деятельностью.

За то время, что вы работаете в Башкирии, оказывалось ли на вас давление?

– Нет. На заявителей – да. Некоторые заявители отказываются от нас впоследствии. Причины могут быть разные. В таком случае мы прекращаем общественное расследование.

– В свете последних шокирующих событий в колонии в Ярославле, не могу не спросить об обращениях из колоний республики.

– Из колоний заявления поступают нередко, но, как правило, жалуются на насилие в период следствия со стороны сотрудников полиции или бывшего ФСКН, а не на ФСИН. На сотрудников ФСИН жалобы если поступают, то относительно несущественные, если можно так выразиться. Опять же здесь я не буду делать поспешных позитивных выводов, так как мы работаем здесь всего год, а случай в Ярославле явно показывает, что это проблемы не отдельной колонии или СИЗО, а одна из черт сформированной системы.

Оставьте отзыв

Please enter your comment!
Пожалуйста, введите здесь свое имя